всё прошлое». Затем он разместил их в том же лагере со своими легионами и приказал всем подразделениям запретить любым упрёкам в мятеже или позоре, пережитом от врагов.
Трирцы были побеждены, а лангрцы покорились, как мы узнаём от Фронтина, который сообщает, что этот народ боялся увидеть свои земли разорёнными римскими армиями, но, не испытав ничего подобного, был так тронут этой неожиданной милостью, что предпочёл покорность войне, хотя и имел тогда семьдесят тысяч вооружённых людей, и с радостью вернулся под власть римлян.
Чтобы укрепить в этих народах, которых он только что вернул, чувства покорности и повиновения, возрождавшиеся в их сердцах, Цериалис продолжил политику мягкости, которой придерживались до сих пор, и, не думая наказывать раскаявшихся виновных, постарался дать им понять, что их интерес – оставаться под властью Рима. Он собрал трирцев и лангрцев и обратился к ним с речью, в которой начал с того, что представил все войны, которые римляне вели в Галлии и на Рейне, не как следствие алчности или честолюбия, а как результат их стремления избавить галлов от внутренних раздоров и защитить их от вторжений германцев.
Чтобы подкрепить это утверждение [более подходящее для его целей, чем основанное на истине], он привёл в пример кимвров и тевтонов, упомянул Ариовиста, после чего добавил:
«Вы думаете, что Цивилис, батавы и народы за Рейном любят вас больше, чем их предки любили ваших отцов и дедов? Германцы приходят в Галлию по неизменным причинам: из страсти властвовать, из жадности к богатству и из желания променять свои болота и пустоши на этот плодородный край, чтобы завладеть вашими землями и вами самими. Они прикрываются свободой, используют красивые слова. Но не дайте себя обмануть. Никто ещё не замышлял поработить народ, не прибегая к таким речам.
Галлия всегда страдала от внутренних и внешних войн, пока не вошла в состав нашей империи. А мы, хотя не раз подвергались нападениям со стороны ваших предков, использовали право победителя лишь для того, чтобы наложить на вас то, что совершенно необходимо для поддержания мира. Ибо нельзя сохранить спокойствие народов без армий, нельзя содержать армии без жалованья, а для выплаты жалованья нужны налоги. В остальном у вас с нами всё общее. Вы сами часто командуете нашими легионами, управляете этими и другими провинциями нашей империи. Мы не оставили себе никаких привилегий, мы разделили с вами все наши права. И если во главе государства стоит хороший император, вы, как и мы, наслаждаетесь мудрым правлением, тогда как жестокости дурных правителей обрушиваются в первую очередь на тех, кто ближе к ним.
Как необходимо терпеть неурожаи, ливни и другие бедствия, следующие законам природы, так же стои́т сносить и роскошь, и алчность тех, кто облечён властью. Пороки будут, пока есть люди, но они не вечны, а хорошие времена возмещают тяжёлые.
Неужели вы думаете, что под властью Тутора и Классика вас ждёт более мягкое правление? Или что потребуются меньшие налоги для содержания армий, защищающих вас от германцев и бриттов? Ибо именно это неизбежно последует за гибелью Римской империи. Если это несчастье – да отвратят его боги! – однажды случится, вы увидите, как все народы мира восстанут друг против друга.
Это грандиозное здание – результат восьмисот лет мудрого правления и удачи, и его нельзя разрушить без гибели тех, кто попытается это сделать. Но никто не пострадает больше вас, обладающих золотом и богатствами – главной приманкой для войн между людьми».
Любите же мир: любите город, где побежденные пользуются теми же правами, что и победители. Пусть уроки обеих судеб научат вас не предпочитать пагубное неповиновение – покорности, обеспеченной полной безопасностью.
Народы, к которым обращалась эта речь, остались чрезвычайно довольны. Они ожидали суровых мер, но мягкость, проявленная Цериалом, приятно удивила их, подняла их дух и успокоила. Таким образом, вся Галлия окончательно отпала от партии мятежников, и римскому полководцу оставалось сражаться лишь с Цивилисом и его батавами, поддержанными некоторыми германскими племенами по обеим сторонам Рейна.
Они упорствовали в своей дерзости. Цериал получил письма от Цивилиса и Классика, в которых те сообщали, что, несмотря на попытки скрыть эту новость, им известно о смерти Веспасиана; что Рим и Италия, истощенные бедствиями гражданской войны, более не имеют сил; что Муциан и Домициан – лишь пустые имена, которые стоит презирать. Если Цериал пожелает принять власть над Галлией, они ограничатся землями своих народов. Если же он предпочтет битву – они не откажутся. Цериал не ответил Цивилису и Классику, а отправил их гонца к Домициану.
Цивилис, понимая, что сражения не избежать, собрал все свои силы, и со всех сторон к нему стекались отряды племен, признававших его вождем. Цериал, чьим недостатком была беспечность, не помешал этому соединению, хотя мог легко разбить их по отдельности. Лишь когда он увидел, что вражеское войско значительно выросло, он укрепил лагерь, до того не имевший укреплений.
Цивилис созвал военный совет, где мнения разделились. Он предлагал дождаться подкреплений с другого берега Рейна, чей ужас сокрушит римлян. Тутор же утверждал, что промедление выгодно римлянам, к которым идут мощные подкрепления: XIV легион уже переправился морем, два других вызваны из Испании, а итальянские легионы приближаются – все это опытные ветераны.
– Что до германцев, на которых вы надеетесь, – добавил он, – это недисциплинированный народ, повинующийся лишь прихотям, и управлять им невозможно. Только деньги имеют над ними власть – а у римлян их больше. И конечно, нет в мире человека, даже самого жаждущего войны, который не предпочел бы получать ту же плату за покой, чем за опасность. Пойдем прямо на врага. У Цериала почти нет войск, кроме жалких остатков германской армии, связанных клятвой служить Галлии. Их недавний успех против горстки плохо организованных солдат Валентина лишь подогрел их дерзость и дерзость их вождя. Они рискнут еще раз – но теперь им противостоят не неопытный юнец, более годный для речей, чем для меча, а Цивилис и Классик, один вид которых напомнит им страх, бегство, голод, позорный плен и их полную зависимость от нашей воли в вопросах жизни и смерти.
Это мнение возобладало, так как Классик его поддержал, и они немедленно приступили к исполнению. Батавы и их союзники в полном порядке атаковали римский лагерь.
Цериал их не ждал – он даже не ночевал в лагере. Ему сообщили, пока он еще был в постели в Трире, что враги захватили лагерь, а римляне разбиты. Он не поверил, обвинив гонцов в трусости, но вскоре убедился в правде. Прибыв в лагерь, он увидел прорванные укрепления, разгромленную конницу и захваченный врагами мост через Мозеллу, соединявший город с левым берегом.
Не теряя присутствия духа, Цериал схватил бегущих, бросился в самую гущу боя и своей отчаянной храбростью собрал вокруг себя храбрейших. Он отбил мост, поставив там сильный караул, затем вернулся в лагерь. Там он увидел рассеянные легионы, некогда покорившиеся галлам в Нейссе и Бонне, их разрозненные знамена, орлов на грани захвата. Воспламененный гневом, он горько упрекнул их за прошлый позор:
– Вы бросаете не Флакка и не Вокулу. Мне не в чем вас упрекнуть, разве что в излишней доверчивости – я верил, что вы искренне раскаялись и вновь стали римскими солдатами. Я разделю участь Нумизия и Гирренния, чтобы все ваши командиры гибли либо от ваших рук, либо от рук врагов. Идите и скажите Веспасиану – или, если не хотите идти так далеко, Цивилису и Классику – что вы покинули своего вождя на поле боя. Придут другие легионы, которые отомстят за мою смерть и накажут ваше предательство.
Эти упреки, столь же справедливые, сколь и колкие, были повторены офицерами. Солдаты остановились и стали перестраиваться, но не могли развернуться из-за врагов, смешавшихся с ними, и из-за лагерных повозок. Наконец, XXI легион, собравшись на свободном пространстве, устоял, отразил натиск и начал теснить врага. Этот успех решил исход битвы.
Тщетно Тутор,
